Домой, домой, стучало у Черкашина в голове.

По загаженной блевотиной и фекалиями лестнице он осторожно спустился вниз. В громадном вестибюле тоже было пусто. Только какой-то пес, лохматый и грязный, как половая тряпка, лежал там, спасаясь от жары, на холодном полу. При появлении Черкашина он открыл было один глаз, но тут же закрыл его опять.

Тоска. Тоска несусветная.

Он толкнул дверь и вышел на улицу. На улице, как и прежде, было без изменений. Как и день, как и неделю, как и месяц назад. Заваленные битыми стеклами, кирпичом и прочим мусором тротуары, автомобили, брошенные то тут, то там, расколоченные витрины магазинов, следы копоти на стене здания напротив от недавнего пожара.

Какие-то люди в казачьих одеждах лихо прогарцевали мимо Черкашина. Все у них было в порядке, если не считать того, что одни из них бежали заместо лошадей на четвереньках, а другие заместо кавалеристов на них сидели. Довольны, впрочем, все были одинаково.

Потом из подворотни выскочил давешний козел, а несколько мгновений спустя – и толпа его преследователей. Оглушительно улюлюкая, топоча и визжа, они нестройной кучей припустили вдоль улицы и исчезли за ближайшим поворотом. Сейчас же из-за поворота вылетел трамвай. Красно-белый угловатый вагон, несущийся с умопомрачительной скоростью. Его так и кидало из стороны в сторону, и казалось совершенно невероятным, как он умудрялся удерживаться на рельсах. Издавая невообразимый грохот, он промчался мимо Черкашина – тот успел заметить на месте водителя дебильно-восторженное лицо – и скрылся вдали.

Домой, домой, продолжало стучать у него в голове.

Он пересек, настороженно озираясь, улицу, миновал одичавший сквер – там, к счастью, никого не было, потом прошел мимо длинной вереницы ларьков с расколоченными и разграбленными прилавками и, наконец, с облегчением вздыхая, проскользнул в свой двор. Домой, домой…

И вдруг остановился, словно бы натолкнувшись на невидимую стену, неприятно пораженный до глубины души.