— Нет-нет! — рассмеялся он. — Все не так примитивно. Вам хочется представлять дона Хуана бессердечным чудовищем, но это не так. На самом деле я любил этих женщин. Любил каждую из них, и пользовался взаимностью. И чем сильнее была любовь — тем острее было наслаждение, когда я сам, по своей воле, разрушал ее. Разрушал сознательно, обдуманно, ни в коем случае не мгновенно — но с каждым шагом, с каждым словом вколачивая гвозди в ее гроб, упиваясь необратимостью своих действий. Да, именно так — оставляй я хоть один шанс на примирение из тысячи, все не имело бы смысла. Финал наступал по-разному… иногда бурные сцены, пару раз на меня даже бросались с кинжалом, иногда — светлая, тихая печаль, иногда — ледяная гордость… Бывало, что я и сам плакал, когда писал последнее письмо, исполненное гнева и презрения — но тем острее было наслаждение, лежащее уже за той гранью, где боль и упоение переходят друг в друга… Отчасти это сродни чувству, какое испытываешь, стоя на краю пропасти и желая прыгнуть вниз — но тут оно еще сильнее. Чувство полета, чувство падения… Романтики, утверждающие, что любовь сильнее смерти, в чем-то правы — в том смысле, что разрушать любовь приятнее, чем жизнь. Я не раз дрался на дуэлях и могу сравнивать.

— Подождите, вы хотите сказать, что вам нравилось именно уничтожать любовь? Или же вы находили наслаждение в том, чтобы страдать лично?

— Нет. Не то и не другое. Карьера мученика меня никогда не привлекала, я же говорю, что был плохим христианином…

— Не кощунствуйте, — строго прервал его я, — смешивать святых мучеников с искателями греховных услад…

— Да полноте, неужто ваш бог так слаб, что не может постоять за себя сам и нуждается в вашей защите? — ответил этот нечестивец, и тут же за окном сверкнула очередная молния и загрохотал гром. Однако даже столь явное знамение не смутило его, и он продолжал: — Я никому не позволил бы — и не позволял — причинить мне страдание.