Я собирался уже задуть лампу и отправиться почивать, как вдруг в дверь осторожно постучали. Это был хозяин. „Прошу прощения, падре, за визит в столь поздний час, но похоже, что дело не терпит отлагательств. Ваш сосед… сеньор, которого принесли к нам третьего дня — он разбился, упав со скалы…“ „Ему нужна помощь?“ — перебил я многословного хозяина. „Похоже, что он умирает, падре…“

Нечего и говорить, что я отогнал подступавшую сонливость и пошел следом за хозяином, дабы исполнить свой долг.

В комнате умирающего было темно; я заметил смутно белевшую свечу на столе, но она не горела. Ни занавеска, ни ставни не закрывали окна, так что лишь вспышки молний вырывали из мрака кровать с вытянутым под простынями длинным худым телом. Пахло какими-то снадобьями. Я попросил у хозяина огня и зажег свечу.

— Потушите, — хрипло сказал умирающий. — К чему этот жалкий свет, когда мы можем наблюдать столь великолепную ночную мистерию? (Очередной раскат грома прозвучал словно бы в ответ на его слова.)

— Сын мой, — строго произнес я, присаживаясь у постели больного и делая знак хозяину удалиться, — ты готовишься предстать пред Господом нашим, и надлежит тебе обратить помыслы…

— Прошу вас, не называйте меня сыном, — перебил он. — Вы, как мне кажется, не старше меня, и такое обращение представляется мне смешным.

— Но разве вы не понимаете, что мой сан дает мне право… — я почувствовал более удивление, чем гнев, слыша столь неподобающие речи.

— Давайте оставим в покое ваш сан. По правде говоря, я всегда был плохим христианином, и не собираюсь менять это сейчас.