— Как раз сейчас вы имеете последний шанс покаяться и обратиться к милосердию Гос… — с жаром начал я, но сей грешник вновь не пожелал меня дослушать.

— Я сказал — оставим это. Довольно я выслушал таких призывов за свою жизнь, чтобы внимать им еще и перед смертью.

— Но зачем же вы пригласили священника? — спросил я, признаюсь, не без растерянности.

— Я не приглашал священника. Я просил нашего милейшего хозяина позвать кого-нибудь из соседей. Но в трактире нет других постояльцев, кроме вас и меня. Впрочем, если мои слова кажутся вам оскорбительными, вы, конечно, можете уйти.

Я все еще лелеял надежду обратить этого заблудшего к покаянию, но понял, что действовать тут надо не напрямик.

— Хорошо, если вы не желаете исповедоваться, то что вам, в таком случае, угодно?

— Просто поговорить.

— Что ж, давайте просто поговорим. Если вы не желаете, чтобы я называл вас сыном, то как в таком случае мне вас называть?

— Зовите меня „дон Хуан“. Полагаю, — добавил он после краткой паузы, — вам знакомо это имя.

— В Испании многие его носят, — ответил я. — Даже мой дядя, дон Хуан Эммануэль…

— Носят многие, — ответил он самоводольным тоном, — но не многим удалось его прославить.

— Смотря, что называть славой, — заметил я. — Я, конечно, слышал о неком безбожнике и развратнике, если вы намекаете на него, но не думал, что он еще жив.

— Как видите, жив, — усмехнулся он, — впрочем, теперь уже ненадолго.

В тусклом свете свечи я повнимательнее всмотрелся в его лицо. Несмотря на следы, оставленные возрастом, распутной жизнью и болезнью, оно все еще было красиво. Тонкий породистый нос, аккуратно выстриженные усы и бородка, большие черные глаза, высокий лоб, более достойный мыслителя, чем повесы…

— Вы совершаете большую ошибку, отказываясь от исповеди, — сказал я. — И на то, чтобы передумать, у вас мало времени. Ваша исповедь должна быть долгой.