— Вам бы очень хотелось ее услышать, не так ли? — вновь усмехнулся он.

— Мне хотелось бы спасти вашу душу, это мой долг как священника, — строго возразил я. — Но если вы спрашиваете, интересна ли мне история ваших похождений, как человеку, то она мне нисколько не интересна. Грех кажется привлекательным лишь самому грешнику. На самом же деле он попросту скучен. Чем была ваша жизнь, как не бесконечным повторением одного и того же действия, доступного не только глупейшим из людей, но даже низшим из животных?

— Скажите, вы всегда соблюдали целибат? — спросил он с любопытством.

— Да, — ответил я с достоинством. — И это далеко не так трудно, как полагают распутники. Собственно, это вообще не трудно. Не буду утверждать, что в ранней юности меня никогда не посещали греховные мысли, но я был тверд на своем пути, и вскоре они совершенно исчезли.

— И на смертном одре вы не пожалеете, что ни разу не изведали этого удовольствия?

— Напротив, я буду рад, что уберег от скверны и тело, и душу.

— Вы не оставили на земле детей.

— Что с того? Вы оставили их во множестве, но ни один из них не носит вашу фамилию.

— Что ж, в ваших словах есть свой резон, — согласился он. — И все-таки я прожил насыщенную жизнь.

— Вы прожили пустую жизнь. Всю свою жизнь вы страдали от внутренней пустоты и тщетно силились заполнить ее внешними… впечатлениями. Но услады тела не могут заполнить бездонную дыру в душе.

— По-вашему, меня интересовали только услады тела? — он, похоже, почувствовал себя задетым.

— Что же еще? Разве вы не сделали смыслом всей своей жизни служение удовольствиям?

— Пусть удовольствиям; но многое ли вы знаете о моих удовольствиях, чтобы судить столь поспешно?

— Что уж тут знать… Для того, чтобы понять всю мерзость греха, совсем не обязательно впасть в него самому. Напротив, со стороны она видна куда нагляднее…