— Ты спасла папу, — сказала Люси. — Ты очень смелая, тетя Хельга.
Наконец-то тетя улыбнулась. Они сидели в тишине, не спеша убирать со стола. На улице было темно, комнату освещала лишь одна-единственная свеча в рождественском венке. Отопление не работало, дом сковал холод. Издалека доносилось однообразное постукивание, словно плотник чинил какой-то соседний дом. Вдруг раздался приглушенный расстоянием жалобный вопль и глухой звук удара.
— Ты слышала?
Спрашивать едва ли имело смысл; тетя Хельга, конечно же, ничего не слышала.
— Ей-богу, — сообщила Люси, — такое чувство, будто кто-то… упал.
Выражение лица Хельги сделалось стылым и неодобрительным, и она процедила:
— Похоже, Гаральд заморочил вам голову всякими печальными небылицами.
— Какими такими печальными небылицами?
— Довольно! — отмахнулась тетя Хельга, — Уберем со стола, и если ты будешь хорошей девочкой, то получишь рюмочку настойки из бузины.
Несколько ступенек вниз вели в кухню, где больше не пахло печеньем, вместо этого от плиты исходил сильный запах копоти. Всего было в обрез: и мыла, и порошка, и полироля, и спирта. Горшки и сковороды чистили песком. Когда они покончили с мытьем посуды, Люси открыла заднюю дверь и выглянула во двор. Ночь не была темной — пошел снег. Старые качели раскачивались ту-да-сюда, словно девятилетняя Луиза только что вбежала в дом.
«О, я помню…»
— Я зову это место детской площадкой, — сказала тетя Хельга. — Надо показать Иоахиму. Я развесила все огоньки, которые у нас нашлись. Когда я думаю о том, как мы летом украшали двор разноцветными фонариками, а в Рождество — гирляндами, то вспоминаю всех детей: Розвиту, Гаральда, Луизу, Иоахима…