Слава говорил им о философии, о мудрости, заложенной в том искусстве, которому самозабвенно посвятил всю свою жизнь. Книжки приносил… Андрей сначала посмеивался, а потом внезапно в процессе тренировок стал ощущать какое-то странное чувство, неожиданное и непривычное единство с теми, кто стоял рядом с ним, причем единство, скажем так, позитивное, светлое. Агрессия, присущая ему с самого раннего детства и заполнившая все школьные годы целым валом проблем с учителями, детской комнатой милиции и родителями, куда-то исчезала, наступало что-то похожее на «просветление» – слово, которое он до той поры всегда и произносил вот так, в кавычках, хихикая и загибая какой-нибудь очередной анекдот про это самое «просветление».

Он бросил курить, но не только из-за дыхалки. Понятно, что после выкуренной полпачки сигарет не очень-то потаскаешь на себе восьмидесятикилограммовую тушу Кислого, не поприседаешь с ней столько, сколько требовал Слава. В конечном счете Андрей отказался от хороших американских сигарет, которые блоками лежали у него дома, просто потому, что захотелось стать чище. Физически в первую очередь. Физически, но и морально тоже, вспоминал Андрей. Как-то четче и ясней стали для него такие понятия, как «справедливость», «добро», «зло», «порядочность»…

Андрей сидел в неудобном, слишком маленьком для него кресле «ТУ-134» и, посматривая на девочку у иллюминатора, думал о своем.

Конечно, Слава знал о том, чем занимаются Андрей и Кислый, но это не коробило его, как большинство соотечественников, – те считали их едва ли не преступниками. А, собственно, почему «едва ли»? С точки зрения уголовного кодекса и «морального кодекса строителей коммунизма» они и были настоящими преступниками. Как же – джинсы, диски, валюта… Вот они, атрибуты врага советской власти. А ну-ка, в кутузку его, за эти самые джинсы и доллары с марками…