Розниекс постоял в дверях, покачал головой и вернулся в первую комнату. Покрасневший Ромуальд последовал за ним.

– Да, – негромко сказал Розниекс, – можно подумать, что у вас с матерью ничего не было общего.

Ромуальд промолчал. Розниекс сел на краешек дивана начал внимательно оглядывать комнату. Широкое окно закрывали легкие желтоватые гардины, хорошо сочетавшиеся с коричневато-красными портьерами и осенними листьями на моющихся обоях. Гардины были повешены очень аккуратно, расстояние от складочки до складочки, можно подумать, вымерялось до сантиметра. Во всем была заметна удивительная, педантичная симметрия. На книжной полке книги за вымытыми до блеска стеклами были расположены по величине и цвету, образуя ровные ряды. Над полкой висел пейзаж – грустный зимний вид. Напротив, над диваном – совсем иное: написанный в светлых, радостных тонах круглолицый ребенок на горшочке, с мохнатым мишкой в руках. Сентиментально, даже слащаво. И все же что-то объединяло эти столь различные полотна. Розниекс попытался понять, что именно: безграничное восхищение ребенком на фоне нелегкой жизни матери-одиночки? Вряд ли Зиедкалнс расположила так картины с умыслом. Тут скорее действовало подсознание. Видимо, и в той, и в другой было нечто, близкое ей.

– Где вы родились? – внезапно спросил Розниекс.

– В Елгаве, – пожал плечами Ромуальд. – Так написано в моем паспорте.

– Да, правильно. А в какой больнице, не знаете?

Ромуальд покачал головой.

Розниекс встал, отодвинул стекло книжной полки и стал проглядывать книги. Нет, они были куплены не для декорации. Собраний в хороших переплетах почти не было. Удивляла разнообразность. Клер Галуа, Франсуаза Саган, рядом – Федор Абрамов, Шукшин, Бубнис. Много латышских авторов. Книги покупались с выбором – сборники лирических стихов, много детских книжек.

– Детские – это, наверное, ваши? – Розниекс повернулся к Ромуальду, все еще стоявшему в дверях.