Изредка кто-нибудь кричал:

— Чур, в обществе не ругаться! Сальности строго запрещаются.

Ружена с улыбкой рассматривала их и не решалась присоединиться к их бурлящему веселью.

В комнату вошел длинный сгорбленный парень и спросил тонким голосом:

— Что за бедлам?

Увидев его, все заулюлюкали.

— Ну-ка, давай сюда, несчастный теоретик! Мы тебе докажем, что на свете нет антипатичных душ. Все люди симпатичны! Иди, иди сюда, сажай его в центре, пусть растворяется, чтоб не зазнавался.

Парня подхватили и потащили на середину круга.

— Стойте, эоловы дети, стойте! — закричал он пронзительно. — Слово смертнику!

— Дать, — решила масса.

— Прежде чем вы подвергнете меня самой омерзительной казни, которой подвергался когда-либо человеческий интеллект, сказал парень, присаживаясь на некотором расстоянии от возмущенных телепатов (Ружена вспомнила его фамилию — Щапов), и заставите меня раствориться в тине ваших заплесневевших от чванства и гордости душ, я должен поведать вам историю, коя стряслась с пресветлым Щаповым сегодня утром. Эта…

— …сказка про белого бычка. Три минуты на сообщение, в противном случае — расцентрифугируем.

"Центрифуга" заключалась в том, что хоровод вертелся вокруг человека и тот постепенно полностью терял ориентацию и способность что-либо соображать.

— Минуточку! — вскричал Щапов. — Выслушайте меня, на вас снизойдет благодать. Так вот, сегодня пресветлый Щапов, восстав ото сна, в котором ничего греховного и скоромного им наблюдено не было, направил свои стопы…

Рассказ сводился к тому, что по пути в институт Щапову повстречался прохожий, еле державшийся на ногах.

— Я не знаю, по какой причине малый так упился, но пьян он был зело. Я же, повинуясь внутреннему голосу, последовал за ним. Вначале я сохранял безопасную дистанцию, а затем… затем нарушил ее.