— А конкретнее? Опять «На материк, на Магадан»?

— А хотя бы… Почему нет? — пожал плечами Сергей.

— Правильно, Сашенька, — подключились девушки, — на три голоса споем.

И спели. И до того хорошо спели, что Сашкины глаза превратились в узенькие щелочки, точно у кота в жаркий июньский полдень.

— Классно поете, ребята, — послышался откуда-то извне грубый прокуренный бас.

Народ вскинулся, уставясь на дверь. Там, в дверях, светился сержант Пенкин при всей своей двухметровой красе.

— Нет, правда, здорово. Даже прерывать жаль. А придется. Что поделаешь, работку вам привел. — Ну, давай входи, чего жмешься-то? обернулся он к кому-то.

И сержант легким пинком направил в комнату невысокого мальчишку в потрепанной школьной куртке и измазанных рыжей глиной брюках.

— Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант, — продолжал Пенкин уже по-уставному. — Вот, пацана изловили. Дрых на товарном складе между контейнеров, грузчики там его обнаружили и сдали мне с рук на руки. Кто, откуда, не говорит. Так что фрукт по вашей части.

— Ясно, сержант, — коротко кивнул Сашка. — Можешь быть свободным. Да, Васильеву привет передай, не забудь.

…Сколько ни наблюдал Сергей п р о ц е с с, а все никак не мог привыкнуть. Вот только что сидели, пели негромко, и не было ни службы, ни лейтенантских погон, ни решеток на окнах, а была Песня, и они, четверо, в ней, и казалось, души их сплетаются и пробивают канал в сером облачном слое, возносясь в какое-то хрустальное измерение — и вот все как веником смело. Не друзья сидят на диване, а с о т р у д н и к и, не гитарист Сашка, а старший лейтенант Кондрашев, и глаза у него быстро глупеют и стекленеют.

Сергей понимал — злится Сашка, что сержант песню услышал. Конечно, рапорт писать не будет, Пенкин парень вроде бы свой, но дурашлив и болтлив, ляпнет еще где не надо — и привет, пошло крутиться. Узнает Чачин, дойдет до Бугрова…