Сергей решительно задвинул тетради с конспектами и потянулся к чашке. Марксизм подождет. Уже сто лет ждет он крушения капитализма, так что ничего, потерпит и полчасика, перетопчется.

Хлебнув чайку и откушав парочку бутербродов, Кондрашев лукаво подмигнул девушкам, а затем удалился в хранилище. Вернулся он оттуда с гитарой. Что и говорить, знатная у него была «мадам». Крутобокая, с рыжевато-ореховой декой, с нейлоновыми струнами заграничного изготовления, она обладала нежным, точно у кормящей мамаши, голосом. Старший лейтенант ценил свое сокровище и оберегал от пыли, начальственного глаза и прочих неприятностей.

Сперва по просьбе трудящихся сбацал он «Колорадо», где давал всем шороху верный дружок-карабин и не угнаться было Америке за нами по количеству развесистой клюквы. Потом Сашка переключился на Высоцкого. И рвался из-под флажков непокорный волк, и падал в пустоту невысмотренный никем плод, и от взрезанного винтом дельфиньего брюха летали по комнате круто-соленые брызги.

Да, что говорить, он здорово пел. Конечно, не артист оперы, но здорово. Сергей давно уже собирался записать его на кассету.

После Высоцкого настал черед бардовской классики. Девушки присоединились где-то на середине дороги, на Визборе. Душевно у них получалось — «Ты у меня одна», «Ходики»… Сергей подтягивать не решился не хватало слуху.

— Да, Саш, — задумчиво протянул он, когда «Домбайский вальс» завершился красивым перебором, — все-таки здорово это дело у тебя выходит. — Слушай, по-честному, сам не сочиняешь?

— Куда уж мне, мужику-лапотнику, — притворно повздыхал Кондрашев. Боженька талантом обидел. Только чужой репертуар тяну. Считай меня чем-то вроде иголки проигрывателя.

— Ну что ж, сравнение в кассу. Для иголки ты вполне язвителен. Ладно, давай еще чего-нибудь. Может, пройдемся по раннему Городницкому?