— Сережа, — обернулся к нему Кондрашев, — сделай милость, унеси гитару и сядь на свое место.

На свое место — это возле двери. Чтобы задержанный не попытался сбежать. Далеко, конечно, не ускачет, но считается прокол в работе Инспекции.

Усевшись на стул, Сергей вновь взглянул на пацана. Тот оказался весьма запачканной и оборванной личностью. Куртка его расходилась по швам сразу в нескольких местах, грязь въелась в штаны и неуклюжие, размера на два больше, чем следует, ботинки. Глаза у парнишки были светло-серые, а встрепанные волосы, ежели их хорошенько вымыть, наверняка приобрели бы соломенный цвет.

Следы от мальчишкиных ботинок мокрой цепочкой линией протянулись от самого порога.

— Опять уборщицы возникать будут, — нарушила общее молчание Марьяна.

— Весьма вероятно. Такая уж у них судьба, — холодно отозвался Кондрашев и некоторое время сверлил мальчишку глазами. Тот, опустив голову, переминался с ноги на ногу.

— Ну, голубь мой, — весело произнес, наконец, Сашка, — что скажешь?

— А что говорить-то? — невнятно буркнул пацан.

— Ну, поведай хотя бы, откуда ты к нам приехал такой обаятельный и привлекательный? А?

Мальчишка хлюпнул носом, но ничего не ответил.

— Ну что ж, подождем, пока ты с мыслями соберешься. Нам спешить некуда. Как говорится, солдат спит, а служба идет.

В комнате вновь повисла ватная тишина. Кондрашев продолжал сверлить парня глазами. Это у него был такой прием. Сперва надо объект слегка ошарашить, а потом измотать ожиданием неприятностей. Иначе со страху тут же наплетет с три короба, и весь этот бред придется сперва записывать в протокол, а потом долго и обстоятельно опровергать. А Сашка такого не любил. Он любил краткость.

— Ну, из Москвы я, — сказал наконец пацан. В голосе его не было слышно особой уверенности.

— Как интересно! — восхитился Кондрашев. — Столичная, значит, штучка. То есть получается, кореш, земляки мы с тобой? Любишь Москву-то?