— А зачем?

— Да видишь ли, хотел грибы засолить, да не уродились. Вот вместо грибов твою фамилию заготовим. Годится такая версия?

— Ну, Орехов.

— Орехов Владимир Николаевич, — четко продекламировал Сашка, наслаждаясь звучанием фразы. — Сколько же лет тебе, Владимир Николаевич?

— Четырнадцать скоро будет.

— Значит, пишем тринадцать, — уточнил старший лейтенант. — И откуда же ты родом?

Мальчишка не ответил.

— Зря запираешься. Ты не партизан, а здесь тебе не гестапо. Здесь тебе наша советская милиция, которая тебя, дурака, бережет.

— От кого это? — чуть ухмыльнулся пацан.

— От тебя же самого, — наставительно произнес Кондрашев. — В общем, не тяни, Вова, кота за хвост. Все равно узнаем. В отделение попадать случалось?

— Ну, было, — нехотя кивнул парнишка.

— Было. Значит, просвещенный. Знаешь, что с нашей системой лучше не шутить. Поэтому перейдем к делу. Откуда сбежал?

— Из Казани.

— Смотри, Владимир, я пишу, но не дай Бог, если придется из-за тебя протокол переделывать. Станет тебе мучительно больно и обидно за бесцельно… Кстати, — он очень натурально встревожился, — за разговорами про все на свете забудешь. Давай, Полосухин, произведи личный досмотр.

Сергей неохотно поднялся. Ужасно он не любил этого дела — обыскивать. Сперва, в прошлом году, его даже тошнить начинало, и он принципиально отказывался. Что еще за издевательство над человеком? Где декларация прав? И вообще, может ли порядочный интеллигент шарить у кого-то по карманам, проверять швы, подкладку? Стыдно и подумать.

Да, одно слово, желторотый он тогда был. Кондрашев и Семен Митрофанович с ним даже вроде и не спорили, а попросту показали коллекцию изъятых при обыске предметов. Имелись там и бритвы, и кастеты, и папиросы с травкой. Да, — сказал ему в тот день Сашка, — с точки зрения гуманизма, конечно, низ-зя. Пускай в КПЗ вены себе вспорет или наркотой травится. Пускай в детприемнике кого послабее перышком порисует. Это будет гораздо человечнее, Серый?