Хозяин удрученно затворил ворота и побежал к ларчику. Возможно, юноша затронул его любопытство. Возможно, на время уравновесил скачущие то вверх то вниз чаши весов его изъязвленной беспокойством душонки.

("Было бы недурно сорвать злость на перевозчике" - сознался себе Паллис, продираясь сквозь кусты бересклета, в которые угодил, нечаянно потеряв тропинку, ведущую на берег.)

"Ква-ква" - послышался вдалеке знакомый, уже однажды слышанный им во время памятного обеда у Пагевда, зов фарфоровой жабы. За ним по пятам проследовал истошный, сиплый вскрик "О ужас! О ужас!", несомненно принадлежавший познакомившемуся с подарком "господину-младшему-брату". Паллис отдал должное силе его голоса, спустя мгновение замершего, притаившегося за стволами оголенных, растрепанных ненастьем и осенью ив, поглотивших без остатка даже легкомысленно-краткое эхо.

В камышовых зарослях Паллис отыскал греющегося у костра перевозчика, подкрепляющего силы надетой на прут, словно поросенок на вертел, рыбиной.

- Говорил вам, хозяин, помалкивали бы вы там, в " Серой утке", а то вон, слышите, какой крик стоит!

Юноша не чувствовал себя способным огрызнуться, а потому без возражений уселся на склизкое бревно неподалеку от него. Тот перестал ворчать и предложил Паллису прут с насаженным на него поджаристым хвостом лосося.

- Сегодня уже поздно плыть. Завтра с утра. Но это выйдет вам на девять авров дороже.

Паллис ощущал то самое опустошение, которое по вечерам навещает тех, кто честно и тяжело потрудился, стремясь оправдать положенные за работу деньги.

- Вставайте, юноша, вставайте!

Паллиса разбудил нетерпеливо дрожащий голос Стагевда. Спустя мгновение он почувствовал, что сон улетучился безвозвратно, как это обычно бывает, когда внешний мир напоминает о себе слишком настойчиво и эта настойчивость делает ненужным прохладное умывание, укрощает зевоту, подавляет при пособничестве своих навязчивых прикосновений все те маленькие привычки и ухищрения, которые из года в год, утро за утром облегчают переход от безвременья сна к бодрствованию будней.