Но, в общем-то, все правильно: в борьбе побеждает сильный, а в споре мудрый. Конечно, Эрнест — музыкант незаурядный, чтобы не сказать больше. Он давно уже перерос своего учителя, чем Кратс от души гордится и чему втайне чуть-чуть завидовал той лишенной яда завистью, с какой дед смотрит на первые любовные увлечения внука. Я уже так не могу, но все-таки моя кровь!.. С Эрнестом Кратсу пришлось трудно: надо было преодолеть дурное наследие провинциальной школы, где мальчик начинал свой путь; потом — полгода болезни, потом — безденежье после разорения дядюшки, платившего за обучение… Но Кратс верил в его будущее и заражал его своей верой. А может быть, это была лишь честолюбивая вера в себя, в свои силы, в свой педагогический дар? Кого же он в таком случае больше переоценил — Эрнеста или самого себя?

На какую-то минуту Кратс почувствовал жгучую жалость к себе. Ведь в конечном счете триумф Грейвса был не только крушением планов и надежд Эрнеста, но и поражением его, Кратса. А ведь он вкладывал в ученика все — силы, знания, душу, деньги, наконец, — вкладывал с того самого дня восемь лет назад, когда впервые услышал игру Эрнеста на концерте в Гетеборге. Услышал — и мгновенной интуицией опытного музыканта почуял редкостную одаренность не слишком умелого скрипача. С тех пор он неустанно работал сам и заставлял работать Эрнеста, заставлял вопреки депрессии, в которую тот порой впадал; вопреки его дурацкому увлечению Эллен, отбиравшему время у скрипки; вопреки самой судьбе. Но судьба-таки обманула его. Впрочем, неудачу Кратс переживал достаточно спокойно — по крайней мере, внешне; жизнь научила его одинаково стойко переносить и победы, и поражения.

Все-таки больше всего интересовал его сейчас Грейвс. Заглянуть бы, хоть на миг заглянуть бы ему в нутро, понять, кто он и что он, этот мальчик с удивительно умными глазами, не по возрасту крупный и сильный…

Кратс вытянул ноги, прикрыл глаза и, сосредоточившись, попытался возродить в себе ощущения — те, что владели им во время игры Грейвса.