«Итак, только что в концертном зале „Метрополитен-Хаус“ завершился один из самых представительных в мире конкурсов скрипачей. Бесспорным его открытием стал наш соотечественник Арвид Грейвс, четырнадцатилетний юноша, о котором еще две недели назад никто не слыхал. Зато теперь о нем услышит весь мир! Какая зрелость интерпретации, какая отточенность техники! Кажется, будто для него не существует трудностей. Жаль, что автору концерта не довелось услышать такого блестящего исполнения своего замысла…»

Профессор Кратс отложил вечерний выпуск местной «Ньюс» и задумался. В этой истории было что-то странное. Откуда все-таки взялся Грейвс? Почему об этом мальчике никто до сих пор не слышал? В конце концов, скрипачи-вундеркинды никому не в диковинку. Но этот выплыл уж слишком неожиданно. Темная лошадка… Это беспокоило Кратса в течение всего конкурса, он нутром чуял в этом парнишке опасность для Эрнеста, хотя при всем желании не смог бы объяснить, откуда шло это ощущение. И потом, Кратс прекрасно знал почерки всех известных и даже не очень известных скрипичных школ.

Но в манере исполнения Грейвса не просвечивал ни один из них. Конечно, можно допустить, например, что некий мэтр изобрел новый метод обучения, метод, дающий столь блистательные результаты, но по каким-то высшим соображениям предпочел сохранить при этом инкогнито. Допустить такое можно. Но поверить — никак нельзя, это несовместимо с нормальной человеческой психологией. Ведь явить миру такого ученика, как Арвид Грейвс, — предел мечтаний для любого педагога. Это, по сути дела, бессмертие, то творческое бессмертие, о котором мечтает каждый. И упустить такое нормальный человек не в состоянии. Нет, что-то тут не так… Но что, что?

Интересно, думает ли об этом Эрнест? Или он настолько погрузился в переживание собственной неудачи, что ни о чем другом думать просто не в состоянии? Ему, однако, всегда была свойственна излишняя рефлексия, он тяжело переживал любые неудачи, даже самые мелкие. Жаль парня…