— Что я могу сказать? Честно говоря, для меня самого все это оказалось в высшей степени неожиданным. Понимаете, бывают поражения… Возьмем для примера спорт: один спринтер опережает другого на доли секунды, и это естественно, это никого не удивляет. Но если бы он опередил соперника вдвое? Тогда первым делом в голову пришла бы мысль о…
— Допинге?
— Или о чуде. И здравый смысл заставляет искать именно допинг, поскольку с чудесами мы за последнюю пару тысяч лет не сталкивались.
— Если не считать победы Харлана на выборах двенадцатого года.
— Зло, но неубедительно. Зато Грейвс — это воистину чудо. Понимаете, он может делать то, что не под силу никому из нас. Не только не под силу: никто из нас себе этого и представить не мог, вот в чем фокус. Я говорил с троими из жюри, и даже Камински — понимаете, сам Камински! — согласен со мной. И потому я просто не знаю, что думать об этом, мисс Хилл. Ну а Эрнест — что ж, серебро это тоже хорошо. И не стоит преувеличивать масштабов катастрофы. Хотя смириться с положением вечного второго трудно. Это я понимаю. Слишком хорошо понимаю, потому что это и моя собственная судьба… Утешайтесь мыслью о том, что во времена Паганини продолжали творить и приносить людям радость Вьетан, Виотти, Шпор, Эрнст… Они ведь не вымерли с рождением гениального генуэзца. Они жили, творили, любили и были любимы…
— Но их имен я не знаю. А Паганини знают все.
— Что ж, в каждом веке и в каждом деле есть свои первые. Но есть и вторые. И первые невозможны без вторых. — Впрочем, — сказал он, отлично чувствуя неубедительность собственных слов, но не умея сказать иначе и иное, — это уже из области психологии. И это, скорее, по вашей части, мисс Хилл. Я сделал для Эрнеста все, что мог. И если смогу впредь — сделаю. А сейчас — сейчас ваш черед.