Весь первый день Кецалькоатль не выходил и долго размышлял.

На следующий день он вышел из дому в сопровождении Татле. Весь город обошел он вместе с мальчиком, не обронив ни слова. С плеч и до самых его пят спускалась мантия блестящая, им смастеренная из ярких птичьих перьев. Шел он не торопясь и величаво. Все дивились его большому росту, ладной стати; будто бы средь хижин шествовал сам Бог с нагим и смуглым человечком. Все на него глядели с восхищеньем.

— Какой высокий, светлокожий, сильный Кецалькоатль, — шептались люди. — Жить с нами будет.

Многие в молчании шли за ним до дома, до порога.

На третий день готовился народный праздник: пленных двух чичимеков

Жителей всех утром поднял громкий стук: по полым чурбакам стучали палками, сзывая насладиться зрелищем кровавым жертвоприношения, как требовал обычай старый. Пленников готовились, взяв за руки и за ноги, швырнуть на плоский камень — голою спиною книзу, грудью кверху. Сильные жрецы — числом четыре — были должны держать их крепко. Пятый — кремневый нож точил, чтобы рассечь грудную клетку, вырвать сердце. Теплое трепещущее сердце преподносили Богу, дабы Его умилостивить лучшим блюдом, испить дать крови человека — высшего среди земных созданий всех, для которого вся живность прочая всего лишь пища.

Все было готово для обряда Ждали только восхода солнца. Обе жертвы, крича и плача, отбивались, но их нещадно колотили и волочили по земле под смех всего народа. И наконец, избитых, раненых, втащили на верхнюю площадку Пирамиды, к храму. Но тут пришел Кецалькоатль и, подняв руки, стал снова медленно взбираться по ступеням к жертвенному алтарю у храма.

— Братья, остановитесь! — зазвучал его громоподобный голос.

Все смолкли.

— Я — Кецалькоатль, и вам поведать вот что я хочу. Во-первых, кто нам право дал чужой распоряжаться кровью? Можем мы пролить лишь кровь свою. И во-вторых, умею я заставить дерево запеть по-человечьи.