— Берегись. Ты их не знаешь. Слов наших дикие не понимают, они, как звери, воют и рычат, — не соглашался Топильцин.

— Пойду, — сказал Кецалькоатль, — выполню долг жизни. На этот раз ты не пойдешь со мною, коль идти не хочешь. Отправлюсь сам я, со своею свитой.

— Не надо, не ходи. Одних кокомов мало! Позволь пойти с тобой, взять воинов умелых, привыкших драться с ними, знающих повадки чичимеков, — просил упрямо Топильцин.

— Но я не подчинять иду, иду я к ним, как к вам пришел: нести им счастье жизни и ученье о прегрешении и искуплении.

— Давно не говорил ты о грехах и искуплении, — заметил Татле, слышавший их спор; ему тогда уже семнадцать миновало. — Давно не навещал ты Дерево, которое сажал на площади. Побегов не дало оно, не выросло; торчит уныло, одиноко.

— Да, Татле, я не говорил, но много размышлял о том, о чем сказал ты. Разум мой в смятенье был. Теперь же Дерево велит добро мне насаждать не только здесь, делиться счастьем с братьями другими. И даст тогда оно ростки.

— Но чичимеки нам не братья! — крикнул Топильцин. — На дальних землях исстари живут, ни с кем не схожи, злы, всеядны и пожирают даже падаль. Чтят только солнце, острый дротик. Всегда готовы убивать, хотя и сами умереть готовы. Ты нас не покидай, здесь много тех, кто хочет тебя слушать, учиться у тебя всему. А ты желаешь путь держать туда, где от тебя не ждут добра и где тебя добром не встретят.

— Нет, должен я идти, я не могу жить безмятежно, тихо, когда еще так много дел.

И, собираясь в путь, велел позвать Акатля. В ту пору стал Акатль важною персоной. Люди его чтили: он был служитель культа Дерева, он им нашел Кецалькоатля и насаждал с тамемами культ Брата-близнеца, культ Змея Мудрого, который направлял Кецалькоатля без его ведома и воли. Носил Акатль одежды такие же, какие полюбил носить Кецалькоатль. С губ и ушей его свисали золотые украшения с перьями. Он гордо стал потряхивать густой и яркой бородой. Речь сделалась немногословна, а поступь стала величава.