Над дверью медно звякнул колокольчик, и Раскин оказался в пропахшем табачным дымом помещении. За прилавком у включенного головизора дремала, опустив голову на руки, бельеса из здешних. Из колонок раздавалась темпераментная испанская речь, отсветы построенного лазерами изображения плясали по волосам спящей, Здесь же, на прилавке, стояла полная окурков пепельница, початая бутылка минералки и шеренга косметических кремов в уже порядком смятых тюбиках.

Раскин почувствовал неудобство и попятился к выходу. Но девушка уже встрепенулась. Она подняла голову. Улыбнулась. Разглядела в Раскине европейца и улыбнулась еще раз с удивлением и неподдельным радушием.

— Буэнос ночес, синьор! Ола!

— Ола! Вы говорите по-английски?

— Немного.

Раскин заметил, что кожа на ее лице пестрит воспалившимися порами. Странно, но отметины этого «бича юношества» только добавляют ей миловидности — бывает же? Девушка торопливо спрятала свои кремы под прилавок. Раскин, насвистывая, принялся изучать застекленные витрины.

Цены, указанные в песо, в рублях и в евро, все еще сохраняли налет коммунистического волюнтаризма, заразившего Кубу в смутные годы Реставрации СССР. Однако в них же находила отражение и та парадоксальность, что так и не дала колоссу снова подняться на ноги и в конце концов погубила его окончательно и бесповоротно. Например, в песо и рублях продукты стоили дешевле, чем в евро. И это не могло не вызывать улыбки.

Так, отличный выбор кальвадоса, текилы, рома, но где же, черт тебя кусай, то, ради чего он пришел?

Коньяка в павильончике не нашлось. Раскин выбрал пузатую бутылку шотландского виски (не глушить же шестидесятиградусный ром на пустой желудок?) и сигару в пластмассовом цилиндре-футляре.

— Я возьму это и это.

— Как будете платить, синьор?

— Наличными, — ответил Раскин и вынул бумажник. Наличных у него было не так много, как хотелось бы.