Чеснокова понимала, что занимается нехорошим делом, заглядывая в чужие окна, но, как бы приобщаясь к чьей-то незнакомой жизни, не так тяжело переносила собственные неурядицы. На двадцать восьмом году — скажем прямо, поздновато, — она вдруг сделала открытие, что можно жить в квартире со всеми удобствами, иметь мужа и ребенка и в то же время быть одинокой. Эту житейскую тайну ей поведало окно с желтыми портьерами на втором этаже. Портьеры почему-то никогда не закрывались, лишь слегка обрамляли балконную дверь и окно, и в подзорную трубу было отчетливо видно, как по комнате из угла в угол слонялась молодая женщина с копной темных волос, перехваченных на затылке лентой. В соседней комнате, где спал ребенок, горел зеленый ночник, а на кухне, склонившись над столом, вечно что-то писал муж, бородатый и толстый. Порою женщина подходила к окну и с отрешенной печалью смотрела, казалось, прямо на Чеснокову. Тогда она невольно опускала трубу или переводила ее на другое, всегда веселое окно третьего этажа с голубоватым бра на стене. Там жил молодой человек с дрессированными хомяками. Труба отлично приближала его лукавое круглое лицо. Было хорошо видно, как по мановению палочки, а точнее чертежной линейки, хомяки цепочкой влезали по ноге молодого человека на грудь, затем перемещались на правую руку, с нее по спине живой лентой огибали левую, складывались венчиком на голове и быстро сбегали на пол. За этим спектаклем внимательно следил яркий, красно-зеленый какаду в подвешенной к потолку клетке, которую дрессировщик время от времени раскачивал, и попугаю, вероятно, это нравилось — он вытягивал шейку и нежно щелкал клювом. Было еще несколько окон, открытых для чужого глаза, но многие, даже на верхних этажах, плотно задергивались шторами, в других же ничего не происходило по той причине, что там до позднего часа сидели у телевизоров.

Но прошел день, и Чеснокова вместо того чтобы подглядывать чужую жизнь направила подзорную трубу в небо.