Нам так же остро нужна была материнская и отцовская любовь, как рыбке зонтик.

Поэтому, когда мама нежданно-негаданно стала о нас дурно отзываться и даже желать нашей смерти, мы восприняли это как очередную задачу интеллектуального порядка. А решать задачи мы очень любили. Может быть, мы могли бы разрешить и эту, не прибегая, естественно, к самоубийству.

Мало-помалу мама взяла себя в руки. Она настроилась еще на штук сто подобных дней рождения, если то испытание, ниспосланное ей Богом. Но она все же успела добавить: "Я бы отдала все, Калеб, лишь бы увидеть хоть слабый проблеск ума, малейший намек на понимание в глазах хотя бы одного из близнецов".

Чего проще?

Так-то вот.

И вот мы поспешили в Элизину комнату и написали на простыне огромный плакат.

Потом, когда родители уже крепко спали, мы тихонько прокрались в их спальню и повесили плакат на стене. Утром родители проснутся, и первое, что и бросится в глаза, будет наш плакат.

Вот, что было написано на плакате:

"Дорогие Мутэр и Патэр! Никогда не станем мы красивыми, но мы можем быть умными или глупыми ровно настолько, насколько вы того пожелаете.

Преданные вам - Элиза Меллон Свеин, Уилбер Рокфеллер Свеин".

Так-то вот.

11

Вот мы с Элизой и разрушили свой рай, свой мир для двоих.

На следующее утро мы встали раньше родителей и раньше слуг, которые нас одевали. Мы не чувствовали, что над нами нависла опасность.

Одеваясь, мы еще верили в несокрушимость нашего рая.

Помню, я выбрал традиционный синий костюм-тройку в едва заметную полоску. Элиза по такому случаю надела кашемировый свитер, твидовую юбку и нитку натурального жемчуга.

Мы единодушно согласились, что говорить будет Элиза, потому что у нее красивый глубокий альтовый голос. Моему голосу явно не хватало убедительности, чтобы спокойно возвестить о том, что мир перевернулся вверх тормашками.

Не забывайте, от нас привыкли слышать лишь "бу" и "ду" и т.п.