Помню, была запись, в которой мы не соглашались с привычкой чистить зубы теплой водой, как будто это не зубы, а тарелки, кастрюли и миски.

Так-то вот.

Спрятать записи в урну решила Элиза. Элиза же собственноручно захлопнула крышку. В тот момент наши головы не соприкасались, поэтому то, что сказала Элиза, полностью исходило от нее: "Простись навеки со своим разумом, Бобби Браун".

"До свидания", - сказал я.

"Элиза, - сказал я, - почти во всех книгах, которые я читал, говорилось, что самое важное в жизни - это любовь. Кажется, пришло время сказать, что я тебя люблю".

"Валяй!" - сказала Элиза.

"Я люблю тебя, Элиза".

Она нахмурила брови и минуту стояла, задумавшись.

"Нет, - наконец сказала она, - мне это не по душе".

"Почему?"

"Как будто ты нацелил ружье мне прямо в затылок. Это способ заставить человека сказать то, что, может быть, он и не думает. Разве у меня остается возможность ответить что-либо кроме: "Я люблю тебя тоже!"

"Значит, ты не любишь меня?" - спросил я.

"А разве можно любить Бобби Брауна?" - ответила она.

20

На следующее утро к завтраку Элиза не вышла. Она оставалась в своей комнате до тех пор, пока я не уехал.

Вместе со мной в огромном мерседесе, управляемом шофером, уезжали родители. Я был их надеждой на будущее. Я умел читать и писать.

Мы еще не выехали за пределы яблоневого сада, а уже вступила в свои права забывчивость. Этот защитный механизм начинает действовать, если на человека обрушивается непосильное горе. Как педиатр, я уверен, что подобный механизм есть у любого ребенка.

Казалось, где-то позади осталась сестра, которая была не так умна, как я. У нее было имя. Ее звали Элиза Медлен Свеин.

Учебный год в моей школе был специально построен так, чтобы нам не приходилось возвращаться домой. Я ездил в Англию, во Францию, в Германию, Италию и Грецию. Я бывал в летних лагерях.