Рука была основательной, как и все в нем, рука твердая, но не мозолистая, рука человека, работающего за столом. И она была горячей.

"Тебе надо бы в больницу", сказала она с раскаяньем. "Знаю, что тебе нельзя разговаривать, но я не могу удержаться от болтовни, а ты не отвечай. Тебе надо в больницу. Но как ты туда попадешь, когда нет такси и бог знает, на что сейчас похожи больницы. И кого они сейчас захотят взять. Как только все немного затихнет и телефон снова заработает, попробую позвонить доктору. Если еще останутся доктора. Если вообще что-нибудь останется, когда все кончится."

Говорить так ее заставила тишина. Был тихий день. В такие дни почти хотелось услышать мотоциклы и пулеметы.

Его глаза были закрыты. Вчера вечером и время от времени всю ночь у него были пароксизмы кашля, он боролся за дыхание с ужасающе сильными спазмами, похожими на астму или на сердечный приступ. Даже сейчас он дышал коротко и тяжело, но как бы ни был он измотан и неустроен, он все же отдыхал, ему должно стать лучше. А что, собственно, мог бы сделать доктор для надышавшегося дымом? Наверное, не много. Доктора на слишком-то помогают при плохом дыхании, про старости, или при гражданских беспорядках. Библиотекарь страдает от того, от чего умирает его страна, болезнь его - принадлежность этому городу. Целые недели громкоговорителей, пулеметов, взрывов, вертолетов, пожаров, молчания; организм политики неизлечим, его конвульсии продолжаются. За капустой, за килограммом мяса надо ходить за километры. Вдруг открылся магазин сладостей, дети покупали апельсиновый сок. А на следующий день все кончилось, здание на углу взорвали и сожгли. Скелет политики. Лица людей, как фасады домов в даунтауне, как громадные отели, пустые и закрытые, все в затемнении. А в прошлую субботу вечером бросили бомбу в Фениксе. Тридцать убитых, говорило радио, а потом шестьдесят убитых, но ее оскорбили не эти смерти.