— Ну ты, умный, поговори мне, — выдвинулся из-за спин придворных некто высокий, бородатый, в синей, украшенной какими-то белыми блямбами, мантии.

Бородач приблизился ко мне вплотную, белые блямбы на поверку оказались маленькими оскаленными черепами, вышитыми столь искусно, что хоть сейчас в учебник анатомии.

Вот, значит, он какой, верховный инквизитор Ольвен де Брайен. Всё предсказуемо — рост под два метра, мощные руки, более смахивающие на медвежьи лапы, густая, с еле заметной рыжинкой борода, ниспадающие на плечи волосы. Тонзуры, конечно, нет. Видимо, не хочет казаться лысым. А может, и не слышал он ничего о тонзуре.

— Что-то вы, ваше преосвященство, слишком грубы, — заметил я, глядя в карие, испытующие его глаза. — Оно, кстати, и вашему сану неприлично. Лучше уж так: «Не суесловь, сын мой, ибо вскоре, после имеющей быть между нами проникновенной беседы, ты и сам с глубокой горечью осознаешь, сколь пагубны твои заблуждения…» Вот на таком языке я согласен разговаривать.

— Языки здесь выбираю я, грешник, — насмешливо прищурился де Брайен. — Что же до твоего, то он излишне остёр. А подобный язык подлежит удалению, ибо сказано: «Язык твой…»

— «Враг мой», — закончил я за него цитату.

— Ты прав, философ. Но ты прав и ещё в одном — заблуждения свои придётся тебе осознать, и очень скоро.

Он всегда был излишне уверен в себе.

— Стража! — кивнул де Брайен подпирающим двери латникам. — Обвиняемого — на третий подземный ярус, в двести пятнадцатую допросную. Верховный инквизитор задумчиво взглянул на меня, словно припоминая что-то, затем добавил: — До встречи, грешник.

— До встречи, ваше преосвященство, — грустно улыбнулся я в ответ. — Да, черепа с мантии сними. Перед людьми неудобно. Это ведь вовсе не инквизиторские побрякушки.