/.../

- Брысь, - с легким отвращением бросил Филип Фальски. Неприятно, когда к только что выбравшейся из перчатки руке прикасается гладкий блестящий металл. Неприятно, когда этот металл теплее руки, насекомообразное сооружение из тонких блестящих планок. И вообще, неприятно. Черт бы побрал Ала и все его мальчишеские штучки. - Фу, Диез! Ко мне! Голос хозяина донесся чуть ли не с другого конца улицы. Филип никогда и не пытался понять причин, побудивших одинокого мужчину на первые же заработанные им большие деньги - с чьей помощью заработанные, это отдельный разговор, - приобрести эти безразмерные апартаменты в особняке позапрошлого века. Стены поднимались вверх метров на шесть, а комнат было восемь или девять, - может быть, и больше, - каждая площадью с небольшой танцевальный зал. Впрочем, мебель, насколько Филипу было известно, присутствовала только в прихожей, спальне и рабочем кабинете, что значительно облегчало работу двум барышням, которые поддерживали чистоту в этой холостяцкой квартирке. Филип часто сталкивался тут с ними, - одна была совсем молоденькая, а другая, брюнетка, выглядела лет на тридцать пять, - и был уверен, что Ал спит с обеими. Что, разумеется, черт возьми, разумеется, было его личным делом. Однако "Жизнь и мечта" - общее дело. Res publika, как сказали бы в Древнем Риме. На вчерашней пресс-конференции, а особенно на последующих переговорах с директором театра Фальски чувствовал себя гладиатором на арене. Даже эта пигалица, не то Бетти, не то Пегги, директорская секретарша, зачем-то влезла в разговор и невиннейшим голоском сообщила, что и ей было бы "страх как интересно" почитать новую пьесу. Само собой, девчонку заранее проинструктировали проявить это, прямо скажем, неуместное любопытство. То есть, земля уже начинала потихоньку тлеть под ногами. Конечно, он не в первый раз заключал договор на постановку еще не написанной вещи. Главное - перетасовать будущих партнеров так, чтобы каждый считал недостаточно информированным только себя и, соответственно, боялся в этом признаться.