Я принюхался, у выхода меня поджидали, ну, да не стоило им усердствовать в кладовой - Берта готовила душистый эль. Двое, слышал я, один - помоложе, второй - опытный. Сердце первого стучит, как у зайца, у другого оно размеренно. Пока не подоспела подмога, пока даны не хватились убитых, я должен управиться с этими. Главное, выбраться во двор, и чтобы никаких луков! Содрав с тела рубаху, стараясь не выдать себя и шорохом, я прокрался к выбитой недавно двери и глянул наружу - тот, кто смотрит из темноты всегда незаметен тем, кто стережет его на свету. Молодой был мне виден превосходно, он стоял точно напротив проема, прикрывшись круглым щитом, другого, более опытного я не видел. - Аррха! Я оказался с ним рядом прежде, чем парень успел выставить щит. Послушное крепкой ладони железо перерубило противнику ключицу. Дан выронил щит, чтобы принять меч в левую руку, но смазанное движение моего клинка неумолимо продолжалось, обретя иное направление. Меч пошел снизу и раскроил датчанину пах: - Господи Иисусе! - сорвалось с его губ вместе с кровавой пеной. Краем глаза я углядел и последнего противника, который, будь у него молодость, сумел бы поразить меня, но сейчас его боевая секира казалась медлительней чайки, заглотнувшей рыбину. Железко пропахало точно то место, где я стоял мгновение назад. Отскочив, я споткнулся о труп Берты, изуродованный молодчиками до неузнаваемости, и если бы не одежда, мне не признать ее. Противник не медлил, один удар секиры стоил бы мне жизни, но враг ошибся, думая, что я буду ждать его. Имя мне Инегельд, и не сам ли старый Харбард обучил меня премудростям сечи. Дух Зверя! Выпусти его, взлелеянный ненавистью, он сожрет врага - сперва разум, потом и плоть. Я угодил датчанину в печень и даже слегка повернул металл, насладившись маской боли и ужаса на его лице. Безразличие бессмертных к жизни осознается лишь там, где властвует сама навь. Хорошо, что Солиг не увидит моего торжества. Никто из них не мог знать, что я человек, никто, кроме нее.