Это он когда-то очень, очень давно нашел меня, замерзшего, мокрого, как мышь, и голодного, как волчонок, на берегу. Это Торвильд пристроил меня по хозяйству и попытался обучить ремеслу... Лязгнул засов, скрипнули забывшие масло петли, дверь стала медленно приоткрываться... Я еще сильнее сжал посох, а правой рукой проверил, насколько ладно сидит в ножнах клинок. Во тьме я вижу неплохо, но лунный бог точно хотел помочь мне. - О, Всеотец! Едва бросив взгляд на младую хозяйку, я уже мог поклясться, что в целом свете нет девушки прекраснее этой. Кто бы мог подумать, что она - человек. Кожа девы белее лапландских снегов, тонкие губы, гордая, без единой складочки шея, к которой я бы с готовностью припал, точно вервольф, если бы... Рыжие, как языки игривого пламени, волосы стекали волной на плечи. Предо мной стояла та, одна из немногих, или даже единственная, ради которой герои баллад истязают собственный рассудок, если бы.... Это была женщина, по которой стучит, словно бешеное, раскаленное сердце в грудной клетке. Оно так колотит о ребра, что вот-вот проломит их и выскочит оттуда просто под ноги, а сердце героя непременно растопчут, если, вняв мольбам, красавица не подберет его. Если бы... Луна заглянула ей в самые очи. Зеленые девичьи глаза были неподвижны, пусты и безжизненны. Девушка знала, что по ту сторону порога стоит путник, которому по простоте душевной только что доверилась. А я не мог ей сказать и слова. - Родная! Как же это? - воскликнул мой разум, воскликнул и затих. - Я привыкла, добрый гость! Не пытай себя... Но что же ты стоишь? молвила она, протянув мне тонкую руку. И, удержав ее маленькую хрупкую ладонь, как громом пораженный, я шагнул навстречу судьбе. Тело порой запоминает лучше, чем голова. Сколько раз я входил в эту дверь? Как давно это было, тогда мне еще не приходилось нагибаться, с риском расшибить лоб... - Матушка хворает, она давно спит, - слегка растерянно проговорила девушка, едва я довел ее до скамьи.