* * *
В кузне царило страшное запустение. Иначе и быть не могло, ибо люди перестали чтить хозяина альвов огня, и он отвернулся от них. Начертав при входе руну Велунда, я вернулся к горну и тронул скрипучие меха. Они нехотя подались. Пламя уж весело потрескивало на углях, когда я спиной ощутил чье-то приближение. В дверях показалась старая Берта, о боги, не знающие жалости, время не пощадило ее. Прихрамывая и помогая себе клюкой, старуха приблизилась, испытующе поглядела на меня: - Этот хутор, должно быть, проклят, - наконец, сказала она, не стала дожидаться ответа и продолжила, - Хотя всемилостивый господь наш велел терпеть, иногда я думаю, что мы зря прогневили прежних богов. - Молчишь, - прокряхтела она. - Я знаю, это твой крест. И у дочери моей тоже свой крест. Так решил Он! - Берта подняла кверху кривоватый палец, рука ее обессилено и обречено упала вниз. Я кивнул старухе. К чему спорить попусту, надо дело править. - Моя дочь сказала, ты искал моего брата. Ума не приложу, с чего бы это она так решила, да и зачем он тебе сдался. Торвильд умер, упокой Господь его душу, он был добрый христианин, и искупил все свои прегрешения. Я снова кивнул старухе и свободной рукой показал, чтобы она продолжала рассказ. - Ты, должно быть, желаешь узнать, почему на весь хутор только мы с Солиг, да еще пара семей... Он тоже скоро переберутся подальше от моря, останемся мы - нам некуда бежать. Не знаю, правда это, или нет, когда я была еще молода, и даже священник поглядывал мне вслед, случилось моему брату приютить у себя мальчика. Он, к слову, был отмечен той же печалью, что и ты, странник, людей дичился, а Торвальду помогал из благодарности. Привязался, точно собачонка, брат спас мальца - пусть зачтется ему это на Страшном суде... Пламя алело, послушные моему знаку альвы трудились на славу, подхватив раскаленный клинок клещами, я погрузил его в раствор, и запахи трав клубами заволокли кузню.