Тем временем Тэн И закончил молитву, спрятал золотого быка в складки своей настоящей кхитайской куртки-балахона и аккуратно сложил коврик. Затем он исчез в люке, опять появился оттуда уже без коврика и поднялся на корму. В течение всех пяти дней балансирования на грани между жизнью и гибелью кхитаец трудился на палубе как простой матрос, и здоровенные зингарцы, аргосцы и черные южане изумлялись силе, выносливости и сноровке невысокого и вовсе не могучего с виду худощавого кхитайца.

— Митра приветствует нас! — улыбнулся Тэн И, кланяясь королю. — Далеко на восходе путешествуют на катту-марамах, а бури там еще сильнее, чем здесь.

— Неужто бывает еще сильнее? — Майлдаф почесал в затылке.

— Бывает, месьор Майлдаф, — закивал Тэн И. — Сначала полный штиль, очень-очень душно, потом в полдень становится темно, как в сумерки, а потом начинается такое… — Кхитаец выразительно закатил глаза.

— И они плавают в такой шторм на этих лодчонках? — заинтересовался Евсевий.

— Да, и даже почти совсем не тонут. Только их иногда уносит слишком далеко в море, и у них кончается пресная вода…

— Король, вода у нас на исходе, но Нарваэс только что лазил в воронье гнездо. Если его глаза ему не врут, то на восходе показался берег.

Капитан Гонзало, жилистый человек среднего роста с лицом отъявленного головореза, сломанным когда-то и с тех пор смотревшим куда-то вправо носом и вечно прищуренным — последствия удара тяжелой морской плеткой — левым глазом высунул голову над настилом кормы, взобравшись по трапу. Он был облачен в линялую безрукавку, бывшую некогда ярко-зеленой, и на плечах его каждый желающий мог лицезреть образцы изобразительного народного творчества архипелага Барахас — цветную татуировку, которую не могла смыть никакая морская волна.