— Вон ворона летит! — восхитился царь, глядя вниз на прорицательницу. — Она принесла мне перья!

Гекуба бросила на него презрительный взгляд и направилась к Македе.

— Совсем рехнулся, — сопя, пояснила охранница. — Видать, наше житье не для греков.

— Молчи и слушай, — цыкнула на нее жрица. — Любыми средствами надо снять его оттуда. Сумасшествие царя случается не часто, и если его не принести в дар Великой Матери, могут начаться неисчислимые бедствия.

«А они разве кончались?» — вздохнула Бреселида.

Царь издал воинственный вопль и кубарем скатился вниз по стволу.

— Ворона! Ворона! Отдай мои перья! — Он кинулся на старую жрицу проворнее, чем кто-либо успел преградить ему дорогу, и покатился с ней по земле. — В крови ее ладони! Ах, бедный, бедный я! — выкрикивал «живой бог».

Бил ли он прорицательницу? Едва ли. Скорее всего, Делайс сразу сломал ей шею. Старая жрица беспомощно вытянулась на земле. Безумный царь как ни в чем не бывало, сорвал с убитой черный жреческий плащ и намотал его себе на голову, полностью закрыв лицо.

— Едемте! — весело крикнул он. — Теперь у меня есть перья, и скоро я улечу.

Никто не осмелился связать царя. Его лишь заперли в покоях, поставив стражу из безъязыких кастратов, присланных храмом Трехликой. Новая верховная жрица Анхиза заявила, что «живой бог» уже помечен Триединой Матерью и его необходимо готовить к всесожжению. Этот великий праздник приходился на осеннее равноденствие, и все племена в окрестностях Таврских гор посылали в Долину Духов животных, птиц и людей.

Перед отъездом Делайс прошел очистительные обряды, после чего его лицо навсегда скрыли от подданных тонкой шелковой повязкой, ибо ни один смертный уже не смел взирать на «живого бога» без страха самому потерять разум.