Тот звучно и крепко поцеловал складную иконку на груди покойника и бумажку у него на лбу.

- Ну давай, брат... Давай, прощевай!

"Пахнет? Нет, не пахнет еще. А лоб вроде согрелся..." - подумал Леванчук, когда настал его черед. Заняв место поближе к могиле, он с жадным любопытством следил, что будет дальше.

Когда все побывали у гроба, к нему подошли мать и жена. Заметно было, что каждая хочет проститься с покойным после другой, чтобы именно ее поцелуй был последним, который он унесет с собой. Эта озабоченность была написана на заплаканном красном лице жены так же явно, как и на восковом лице матери. Некоторое время обе стояли, пропуская одна другую, но, поняв, что мать все равно не отступит и пойдет даже и на скандал, вдова, чуть покраснев от досады, подошла первая. Наклонившись над закрытым лицом покойного, она опомнилась, устыдилась своего раздражения, но все равно под взглядом матери поцеловала покойника как-то вскользь, напряженно и быстро отошла, словно говоря своим движением: "Ах так? Хотела - ну вот тебе!"

"Нет, она не знает, что я должен. Да и разве эта долг - пустяк", - подумал Леванчук, наблюдая за вдовой.

Мать прощалась долго, причитала, много раз целовала, держа одной рукой голову покойника за подбородок, другой же придерживая за лоб. Целуя, она покачивала голову в такт своим причитаниям. Полуян прислушивался: не хрустнет ли что.

"Надо же. Не брезгует. Еще заразится чем-нибудь... Или нельзя заразиться?" - подумал он.

- Уведите ее! Уведите! Не видите, она не в себе! - нервно произнес Лямин, отворачиваясь.

Он несколько раз дергался с места, словно порываясь силой отвести мать, но всякий раз не решался. Наконец, когда он совсем было решился, мать отошла сама. Она казалась спокойнее, чем можно было ожидать.

Всё это время Фридмана не оставляло ощущение неестественности, какой-то постановочности происходящего. Он не удивился бы даже, если бы покойник вдруг сел в гробу, снял полотенце и они все вместе закатились бы в какой-нибудь кабак, оставив всех с носом. Но покойник почему-то не встал. Голова его, потревоженная матерью, ощутимо накренилась набок, а бумажка с молитвой съехала на левую сторону.