— Чарльз! — взорвался кузен.

Уиттенфильд кашлянул и возвел глаза к потолку.

— Вернемся к Сабрине. Хм-м… В тысяча шестьсот десятом году ей стукнуло двадцать, она состояла в браке с сэром Джеймсом Гросситером, армейским капитаном. Сесилии было тогда три года, а мальчику, Герберту, исполнился год. Не очень легко выносить на ваш суд дела давних лет, однако сэр Джеймс что-то там натворил, рассорился с собственным батюшкой и бежал на континент, что, учитывая времена, было полнейшей глупостью. Он попытался служить, но вновь оступился, его схватили и заточили в тюрьму, а Сабрина осталась одна с двумя детьми в чужой стране — без всякой помощи и поддержки.

— Ну, женщинам в таких обстоятельствах свойственно добывать себе пропитание лежа, — заметил один из гостей. — Стыдиться за давностью лет тут особенно нечего, как не о чем и толковать.

Уиттенфильд покачал головой.

— Большинство мужчин предпочитают разговорчивых шлюх, а Сабрина почти не знала французского и была все равно что немая. Да и дети путались под ногами. Несколько итальянских песенок, разученных в детстве, к ней никого не влекли. — Он допил вино и облизнул влажные губы. — Она совсем обезумела от горя, не зная, куда ей пойти.

— Вот они — женщины, — фыркнул презрительно кто-то.

— Вам кажется, что мужчина в такой ситуации смотрелся бы лучше? — спросил шестой гость, поворачиваясь на голос. Ему не ответили.

Чарльз между тем продолжал:

— Она продала все, что имела, и сумела снять на задворках Антверпена какую-то комнатушку. Мытье посуды в ближайшей таверне давало миску объедков и гроши, на которые можно было покупать овощи для малышей. Но жизнь все дорожала, и тех крох, что получала бедняжка, стало ей в конце концов не хватать.

— Какое это имеет отношение к зеркалу? — спросил Твилфорд намеренно резко.