— Я к нему и веду, — терпеливо ответил Уиттенфильд. — Если вы позволите мне это сделать.

— Не вижу, как мы могли бы вам помешать, — проворчал из угла пожилой господин, энергично тряхнув темной изогнутой трубкой.

— Я тоже, — добавил сосед помоложе.

— Эверард, прошу вас! — вскинулся Доминик.

Эверард потупил взгляд, но прибавил:

— Во всем нужна мера.

— Сделайте милость, лорд Чарльз, продолжайте, — попросил шестой гость, выделявшийся из компании (возможно, лишь потому, что не пил) особенной элегантностью одеяния. Его речь была правильной, но в ней угадывался акцент.

— Я и пытаюсь, — смиренно сказал Уиттенфильд. — Итак, моя дальняя прародственница Сабрина застряла в Антверпене, пребывая в жуткой нужде, потому что сэр Джеймс сидел в тюрьме, а ее семья от нее отказалась. Ослушнице не простили побега на континент, так что она не могла обратиться к родне за помощью; к тому же ничто на свете и не заставило бы ее это сделать. Конечно, родичи сэра Джеймса также от него отвернулись и нисколько не беспокоились ни о нем, ни о его семье. Сабрина умела играть на спинете, хорошо знала ботанику, как большинство благовоспитанных дам той поры, но это не приносило ей проку. Однако наша гордячка, должно быть, обладала незаурядной натурой, способной бороться с отчаянием и превратностями судьбы. Она решила во что бы то ни стало оставить детей при себе, иначе их пришлось бы отдать в какой-нибудь монастырский приют, а добрая дщерь англиканской церкви никак не могла допустить, чтобы ее беззащитные детки попали к католикам в лапы. — Он глубокомысленно покачал головой и скрестил ноги. — Вы знаете, мой дядюшка Джордж женился на католичке. Был жуткий скандал, сопровождавшийся массой самых мрачных прогнозов, но Клара оказалась разумнейшей женщиной и превосходной женой. Я вас уверяю, наши предубеждения против католиков мало что значат.

— Зеркало, Чарльз, зеркало, — пробормотал Твилфорд.