— Я помню о нем, — ответил молодой пэр с насмешливым раздражением. — У вас совсем нет терпения. — Он протянул бокал Эверарду, откупорившему очередную бутылку.

— Итак… — Освежившись вином, рассказчик заметно приободрился. — Надеюсь, я ясно обрисовал прискорбные обстоятельства. Муж в тюрьме, жене не к кому обратиться, ее детям, как и ей самой, грозит голодная смерть, она проживает в мансарде ветхого дома, который следовало снести еще до падения Плантагенетов. Ей нечего ожидать, кроме скорого погребения на кладбище для бедняков.

— Да-да, — перебил Доминик. — Очень трогательно. Но раз ее дочь впоследствии родила, значит, мы можем сделать вывод, что все обернулось неплохо. — Он потянулся было к вину, потом, передумав, плеснул себе бренди и раскурил сигару.

— Ну, Чарльз, что же случилось? — спросил Эверард. — Она поймала взгляд какого-нибудь путешествующего в свое удовольствие графа? Или вмешался кто-то другой?

— Не совсем так, — надулся Уиттенфильд. — В любом случае, путешествовал не англичанин.

— Какая разница? — фыркнул Доминик.

— Нет, это важно, — уперся рассказчик. — Новый герой истории был иностранцем. Он приехал в Антверпен из Гента и прикупил особняк неподалеку от нищенского жилища Сабрины.

— И подарил ей зеркало, чтобы она имела более полное представление о своем катастрофическом положении, — заключил иронически Эверард. — Похвально, конечно, но ничего занимательного в этой истории нет.

— Нет есть, — Уиттенфильд подался вперед. — Зеркала ей не дарили, она его получила за службу. — Он выдержал эффектную паузу, горделиво оглядывая гостей, и пыхнул сигарой. — Но это случилось позже. Позвольте мне вести рассказ так, как его следует вести в моем понимании. — Чарльз вновь затянулся сигарой и, помолчав, затянулся опять. — А с иностранцем ее свела кража.

— Интересно, — спросил Твилфорд, ни к кому конкретно не обращаясь, — что у нее можно было украсть?