— Намекаешь, что они — любовники? — поинтересовался я.

— А ведь ты не прочь узнать, что они делают в своём излюбленном привате, да? — Она прищёлкнула пальцами, покрытыми металлической чешуёй. — Как знать. Может, они просто играют там в шахматы, а? — Её глаза, полуприкрытые тяжёлыми от золотой пудры веками, лениво скосились в мою сторону. — Не надо прикидываться потрясённым, Ганс. Сила и власть Уэллспринга знакомы тебе не хуже, чем остальным. Он богат и стар, а мы, женщины Полиуглеродной лиги, молоды и не слишком обременены принципами. — Аркадия с невинным видом похлопала длинными ресницами. — К тому же никогда не приходилось слышать, чтобы он потребовал от нас хоть что-то такое, чего мы сами не хотели бы ему дать. — Она подплыла поближе ко мне. — Ну же, Ганс! Расскажи-ка мне о том, что тебе пришлось там увидеть. Цикады сами не свои до таких новостей, а Валерия молчит. Молчит и хандрит.

Открыв холодильник, я принялся рыться на его полках, пытаясь отыскать среди чашек Петри ещё одну грушу с ликёром.

— Сдаётся мне, что ты втягиваешь меня в этот разговор не по своей воле, Аркадия, — сказал я.

Она некоторое время колебалась, потом рассмеялась и беспечно пожала плечами.

— А ты не лишён здравого смысла, дружок, — сказала она. — Будешь и дальше держать ушки на макушке, далеко пойдёшь. — Она достала из закреплённой на лакированном ремешке кобуры красивый ингалятор, затянулась и добавила: — К вопросу об ушках. Да и о глазках тоже. Ты уже почистил свои хоромы от электронных жучков?

— Кому я нужен? Кто меня подслушивает?

— А кто не подслушивает? — Аркадия напустила на себя скучающий вид. — Неважно. Пока я говорила лишь о том, что и так всем известно. Будешь иногда водить меня в приват, узнаешь всё остальное. — Она стрельнула из груши струйкой янтарного ликёра, дождалась, пока та долетит до её рта, а затем ловко всосала спиртное сквозь зубы.