— Спасибо, что помог ему.

— Спасибо, что меня не убила.

— Что ты делаешь здесь?

— Сижу у огня и жду, когда утихнет дождь. Есть хочешь?

Они сели рядом у очага, и Тенака поделился с ней вяленым мясом и сухарями. Они почти не разговаривали. Тенака не отличался любопытством, а Рения чувствовала, что ему не хочется говорить. Но молчание не вызывало в ней никакой неловкости. Впервые за много недель она испытывала мир и покой, и даже угроза смерти отошла куда-то, словно эту казарму ограждала некая магия — невидимая, но оттого не менее могущественная.

Тенака откинулся назад, рассматривая глядящую в огонь девушку — ее овальное лицо с высокими скулами и большими глазами, такими темными, что зрачок сливался с радужкой. Ее внешность создавала впечатление силы и в то же время уязвимости — словно девушку терзал какой-то тайный страх или в ней скрывалась какая-то слабость. В другое время он счел бы ее привлекательной — но теперь не мог найти в себе ни малейшего чувства или желания. «Да во мне и жизни-то нет», — с удивлением понял он.

— За нами гонятся, — сказала наконец она.

— Я знаю.

— Откуда ты можешь знать?

Он пожал плечами и подбросил дров в огонь.

— Здесь нет никакой дороги, а у вас при себе ни лошадей, ни провизии — однако одежда на вас дорогая, и видно, что ты получила хорошее воспитание. Стало быть, вы бежите от чего-то или от кого-то — отсюда следует, что за вами должна быть погоня.

— И тебя это не смущает?

— С чего бы?

— Тебя могут убить заодно с нами.

— Пусть сначала поймают.

— Ты не хочешь знать, почему нас преследуют?

— Нет. Это твоя жизнь. Наши пути пересеклись ненадолго, но скоро они разойдутся. Нам нет нужды узнавать что-то друг о друге.

— Почему? Потому что тогда тебе труднее будет уйти? Он поразмыслил над ее вопросом, и от него не укрылся гнев в ее глазах.

— Возможно. Но главным образом потому, что сочувствие рождает слабость. У меня есть своя цель, и чужие беды мне ни к чему. Вернее сказать, я просто не хочу забивать себе голову чужими бедами.