За окнами дома в Эштоне медленно рассеивались предрассветные сумерки. Большая площадь в самом престижном районе Лондона, окруженная двумя рядами ухоженных деревьев, еще, казалось, спала. В некоторых окнах горел свет, в первую очередь в полуподвальных помещениях, где слуги готовили завтрак или просто болтали, ожидая, когда проснутся их хозяева и начнется новый день. Из каминных труб тонкими струйками поднимался серый дым, и ничто не выдавало своего пробуждения. По идеально уложенным булыжникам мостовой, как напоминание о ночи, стелился вязкий туман, а голуби, которые всегда первыми приветствовали солнце своим воркованием, в это утро куда-то попрятались. Казалось, день проспал сам себя.

Тихий скрип двери ворвался в мои мрачные мысли словно звук из другого мира. Я поднял голову. Это была Мэри, моя домохозяйка. Она выглядела такой же сонной, как и я, если не считать улыбки на ее бледном лице. Однако при виде дымящегося кофейника, двух чашек и серебряной сахарницы на подносе я почувствовал, что мое настроение постепенно улучшается.

Заставив себя улыбнуться в ответ, я задернул портьеру и отошел от окна. Только сейчас я заметил, что, пока я стоял у окна и смотрел на улицу, огонь в камине погас и в комнате заметно похолодало. На календаре был конец сентября, и ночи уже стали ощутимо холодными. Я опустился на колени перед потухшим камином, развел огонь и потер ладони.

— Вы снова не спали, Роберт, — упрекнула меня Мэри.

Фарфоровая чашка звякнула о поднос, и я, обернувшись, увидел, как Мэри наливает дымящийся горячий кофе во вторую чашку.

— Да нет, — солгал я. — Просто я очень рано встал.

Сев, я взял чашку и осторожно отхлебнул горячий кофе. Мэри опустилась на второй стул, стоявший перед маленьким столиком, и озабоченно посмотрела на меня. Я, признаться, был рад ей. Мэри Уинден, моя домохозяйка, была одной из немногих, кто мне нравился, причем это чувство было взаимным.

— Ничего вы не спали, — строго произнесла она. — Свет горел всю ночь.