Потом появился он.

Он ясно был виден всем собравшимся. Выше ростом, чем большинство минбарцев, двигался он с легкой грацией вышколенного воина, и держался с уверенностью, с которой могли бы поспорить немногие из их касты. Одет он был в черное с серебром своей касты — не в белую траурную мантию. Его одежда была чистой, но явно не новой, материя была потерта, кое–где порвана и залатана наспех. Он даже нес с собой денн'бок. Лишь те воины кто не раз встречался с ней пришли на похороны с оружием, и они оставили его поодаль.

В первый раз за многие годы он вернулся на Минбар — и он вернулся изменившимся. Не по внешности, но по манере держаться. Он ушел, еще не испытав себя — уже не наивным новичком, но во многом неопытным. Теперь он действительно был мужчиной и воином.

Немало стариков и старух побледнели, взглянув на него. Пожилой, но все еще крепкий Рашок из дома Дош сморгнул, прежде чем уверился, что смотрит не на привидение. Немейн на минуту прервал свою речь, ибо его взгляд затуманился — не слезами печали, но гневом... и чуть–чуть — страхом.

Он мог бы быть призраком — явившимся многим, надеявшимся что он умер. Лишь одна увидевшая его искренне улыбалась.

Катренн совершенно не была удивлена.

Парлэйн из Клинков Ветра успел придти на похороны его матери.

— Они не ожидали увидеть тебя здесь.

Языки пламени, в конце концов, умерли. На это ушло несколько часов. Пламя, должно быть, было видно за несколько лиг. Другие, меньшие, костры были зажжены повсюду на планете, и даже вне ее. Это было памятником — из тех, что не больше увидят вновь.

Парлэйн чувствовал неприязнь ко всему этому. Дело было не в славе. Его мать была знаменита, могущественна, в истинном смысле этого слова — лорд для них всех. Она заслужила погребальный костер, подобающий императору. Парлонн сжег целый замок ради ее отца, и она была достойна не меньшего.