Его раздражала публичность всего этого. Печаль должна быть личной. На похоронах лорда должны присутствовать лишь самые близкие ему. На похоронах матери место ее детям. Позволить им — всем, кто никогда не знал ее — проливать слезы по ней...

Это отдавало насмешкой.

Тем не менее, остальные из их семьи были на главных ролях. Вашок, как он знал, организовывал церемонию в Тузаноре. Затренн закладывала храм на пепелище Ашинагачи. Остальные были где–то еще, каждый был на виду, печаль каждого отражалась в его народе...

Каждого — кроме него, мрачной семейной тени.

— Уверен, что не ожидали. — сказал он оглядывая все еще не разошедшуюся толпу. Они разбивались на маленькие группки, разговаривали вполголоса. Он заметил Рашока и Немейна, негромко разговаривавших и украдкой бросавших взгляды в его направлении. — Никто не посчитал нужным мне сообщить.

— Я рада что ты пришел.

Он посмотрел на сестру.

— Хоть кто–то нашелся...

Катренн была почти что копией матери. Высокая, гибкая и изящная, с живыми зелеными глазами и длинными тонкими пальцами. Она произнесла поминальную речь чистым, твердым голосом, и хоть в словах ее звенела печаль, она оставалась тверда. Она смотрела на множество людей и находила слова чтобы описать то, что чувствовали они.

— В своем роде это была отвага, которую оценит даже воин.

Он не сознавал что говорит вслух, пока она не поблагодарила его. Он взглянул на нее и она протянула тонкую руку. Он протянул свою и их пальцы соприкоснулись. Они долго стояли так, в жесте более близком чем любые объятия, пока он не отступил.

Он выглядел совершенно непохоже на нее, настолько, что не знавший этого — не мог бы посчитать их родней. Она была даже выше, чем он, но он был крепче сложен, мускулист, широк в кости и смугл. Он никогда не был элегантен или же красив. Первому он учился как только мог, но покуда становилось лучше его владение телом, его вид становился все хуже. Длинный шрам рассекал его лоб, нос был сломан и сросся неправильно, а сбоку на шее осталась метка от старого ожога.