Случилось затишье, и оно было долгим. Он и Рикайджи начали думать что все закончилось. Они даже мечтали, что им удасться выжить.

Затем, по их счету — три дня назад, все началось заново. Хуже чем прежде. Более жестоко и безумно. Те кто мог бежать — бежали, но и тогда безумие следовало за ними. Корабль Тамиакинов разрушил сам себя возле самой станции, когда того, кто был внутри, настигло безумие. Он сомневался в том, что на Голгофе остался кто–то, кого не коснулось безумие.

Нет, здесь все же были такие.

Если точно, их было трое.

Он сам.

Примарх.

И творец всего этого.

Он направлялся к покоям ворлонского посла с решимостью и бесстрашием живого мертвеца. Он узнал смерть, он узнал боль и он узнал страх. Он считал что в конце концов безумие коснулось и его, хоть и в меньшей степени.

Он хотел убить двоих и только двоих, Бесцельная резня не для него. Нет, ему нужен точный и холодный расчет единственной схватки.

Он найдет ворлонца и уничтожит его.

А потом он убьет себя.

Кровь Рикайджи осталась на его руках, ее предсмертная гримаса все еще стояла перед ним. Она попыталась бороться с безумием и ей это удавалось долго, достаточно долго, чтобы просить его о морр'дэчай. Достаточно долго, чтобы просить его позволить ей умереть с честью, а не в безумии. Он никогда прежде не видел в ней такого страха. Никогда. И не знал, видела ли она такой же страх в его глазах.

Она опустилась на колени пред ним, и прочертила отметины на лице. Он поднял клинок, желая чтобы это был настоящий дэчай; впрочем — обычай и честь были теми же.

А потом ее глаза стали черны как полночь и она бросилась на него, целясь в лицо скрюченными пальцами.

Она отбила ему руку, сломала по крайней мере два ребра и пыталась выцарапать ему глаза, но в конце концов проиграла.