Наконец, после долгой серии нападений и мелких стычек, противники сошлись лицом к лицу на хорошей стрелковой дистанции среди одиноких холмов, где им вряд ли кто мог помешать.

Больше часа они пролежали среди камней, стреляя друг в друга при малейшем намеке на движение. Ни один не успел еще попасть, хотя пули калибра 30-30 гибельно посвистывали рядом с тем и другим.

В обоих висках у Рейнольдса безумно пульсировали крошечные жилки. Солнце нещадно палило стрелка и его рубаха промокла от пота. Над головой тучей вилась мошкара, она лезла ему в глаза и Кэл злобно выругался. Мокрые волосы прилипли к его скальпу, слепящее солнце жгло глаза, а ружейный ствол казался раскаленным под его мозолистой ладонью. Правая нога у Рейнольдса занемела, он осторожно передвинул ее, звякнув шпорой и чертыхнувшись, хотя и знал, что Брилл не услышит этого звука. Все эти мучения еще сильнее разожгли пламя его гнева. Не рассуждая разумно, он приписал свои страдания козням врага. Солнце молотом било по его сомбреро и мысли Кэла слегка путались в голове. Среди этих голых камней было жарче, чем на плите адской кухни. Он нежно провел сухим языком по запекшимся губам.

В помраченном мозгу Кэла огнем горела ненависть к Исо Бриллу. Постепенно она выросла до одержимости и превратилась в чудовищного инкуба. Когда Рейнольдс вздрогнул от выстрела винтовки Брилла, он сделал это не из страха перед смертью, а потому что опасение умереть от рук врага леденило его душу невыносимым ужасом и застилало мозг красной пеленой ярости. Он запросто отдал бы свою жизнь только за возможность отправить Брилла в вечность хотя бы на три секунды раньше себя.

Кэл не анализировал свои чувства. У мужчин, живущих трудом своих рук, нет времени на самоанализ. Рейнольдс осознавал степень своей ненависти к Исо Бриллу не более, чем он ощущал собственные руки и ноги. Она была его насущной частью, более того, несла его в себе, как река, а его разум и тело были всего лишь материальными дополнениями.