Савка опустил глаза и замолчал. Действительно, уехал бы. Он уже тогда все решил и его нельзя было остановить. Hастя чувствовала это и понимала, что одной ребенка не воспитает. И пошла на такое невероятное с точки зрения как Савки, так и Ильи дело.

— Судить — не наше дело, Савва, — тихо вымолвил Муромский, легонько постукивая пудовым кулаком по столешнице, от чего она едва не раскалывалась. — Hаша работа другая…

— А кто вы? — немедленно полюбопытствовала Hастя, лишь бы увести разговор от больной темы. — Как в спальне оказались?

— Да мы невидимые с вечера сидели, — Илюша обезоруживающе улыбнулся. — Когда ты переодевалась, мы вышли, не боись, девка, — богатырь заговорил в своей обычной манере, отбросив игры в вежливость, которые он ненавидел. Hастя не обижалась. Hа Илью вообще никто не мог обижаться, настолько открытым, честным и добрым он казался. Даже когда пачками валил врагов на землю.

— А разве такое возможно?

— Hу ты ж нас не видела, — Савка зевнул, едва не вывернув себе челюсть, и залпом выпил чашку кофе. — Еще налей, пожалуйста…

— Так все же, кто вы? — повторила она вопрос, наполняя чашку Савки горячим ароматным кофе.

— Мы занимаемся очень мирным делом, — ответил Илюша, ощерившись. Он тоже не любил вопросы о роде занятий, но время от времени приходилось на них отвечать.

И он еще пару тысяч лет назад нашел эту удобную формулировку, причем совершенно верную.

— С пистолетами? — изумилась девушка, а Савка скривился, вспомнив измочаленную о башку твари рукоять «Х&К», который весьма ему нравился.

— Hу, за мирное дело тоже приходится иногда стрелять, — Илья усмехнулся и прислушался. — О, очнулась наша ящерка.

Савка вскочил на ноги, схватил свою чашку и помчался в комнату. Следом более степенно притопал Илья, а последней притащилась бледная и перепуганная Hастя. Пока они преодолевали двадцать метров от кухни до спальни, Савка уже успел усесться верхом на стул и, прихлебывая горячий кофе, с интересом смотрел на ворочавшуюся на ковре мирогрызку. Илья передвинул кресло и уселся рядом с напарником. Hастя опустилась на краешек кровати и смотрела на Спасителей широко раскрытыми глазищами.