Илья легко, словно мирогрызка ничего не весила, взвалил ее на плечо и пошагал к дому. Он уже не топал, как обычно, не пыхтел и не матерился сквозь зубы. Сейчас он работал и потому двигался пластично, бесшумно, скользил по асфальту, как перышко по воде и, казалось, сам становился то тенью, то лунным бликом. Савка завистливо поглядывал в спину напарника и пытался двигаться так же, но все равно не получалось. Слишком велика была разница в опыте.

Hастя топала громче всех. Она была обута в мягкие теплые ботинки без каблуков, но для Савки и Илюши, она все равно, что стучала копытами, хотя старалась ступать как можно тише. Парень время от времени досадливо морщился, но ничего не говорил. Знал — бесполезно.

Илья остановился около первого подъезда и выжидающе взглянул на напарника.

Савка кивнул, и Муромский, сбросив мирогрызку на землю, мгновенно растворился в чернильной темноте входа.

— Саввушка, а что мы ищем? Как кладка выглядит? — тихо проговорила Hастя и Савка сморщился от такого громкого звука. Для его напряженного слуха едва слышный голос девушки был подобен грому небесному. Сейчас он не был настроен разговаривать. Он работал, а это означало, что все чувства обострены до предела.

— Кладку трудно увидеть, — прошептал он через долгое, как ему казалось, время, а с точки зрения Hасти он ответил мгновенно. Они по-разному воспринимали течение времени. Савка сейчас хотел обогнать в этом мирогрызов, а Hастя жила, как обычно.

— А как…

Савка вздрогнул и вскинул руку. Hастя осеклась и замолчала. Парень прислушивался к происходящему в подъезде. Показалось или нет, но кто-то там шевельнулся. Hастя стояла рядом не двигаясь, но звук ее дыхания, сердцебиения, шума крови в сосудах, даже звук роста волосков на теле раздражал и мешал, словно целящегося в тире человека щекочут заячьим хвостиком.