Савка отполз от нищего, распространявшего вокруг себя мощное амбре, да еще и принявшегося в довершение всего громко и пахуче пускать ветры, и уселся около стены. Силы были почти на исходе. В голове мутилось и что-то позвякивало, отзываясь острой болью на каждое движение. Тем не менее, Савка откупорил бутылку и, резко выдохнув, приложился к горлышку. Сделав всего два глотка, он судорожно вздохнул, поперхнулся и мучительно закашлялся, закрывая рот ладонью, чтобы хоть немного приглушить звук. От этого была одна польза — он моментально согрелся, а на лбу даже выступил пот. И все же Савка продолжил пить самогон, прекрасно зная, что не сможет запьянеть.
Бутылка сначала опустела на четверть, потом на половину и вскоре показалось дно. Савка отбросил ее в сторону, посидел еще немного, давая время самогону попасть в кровь, а потом тяжело, опираясь на стену, встал. Теперь самым главным было не столкнуться с мирогрызами нос к носу. Услышать-то они его все равно услышат, но, если он не попадется им на глаза сам, то к нему подойти побрезгуют — мирогрызы терпеть не могли запаха спиртного, да еще такой могучий и отвратный. Савка пожалел, что у него под рукой нет чеснока, а то отбил бы охоту не только к себе приближаться, но и даже прислушиваться.
Он осторожно выбрался из комнаты и оглянулся. Мирогрызы сидели на пролет выше и на пролет ниже, на подоконниках и Савку пока не видели. Спаситель свернул в сторону и вошел в квартиру слева. Дверь была давно выбита и валялась в коридоре. Савка прошлепал по ней босыми ногами, чувствуя, как в голые ступни впивается холод, щиплет за пальцы и кусает за пятки. Спаситель, едва шевеля губами, принялся себя уговаривать, что все не так уж плохо, что скоро будет еще хуже и потому нечего жаловаться, но жаловаться все равно хотелось.