Ян выпрямился, так резко, что закружилась голова. Если это были чары, то самое время им сгинуть – но нет, свет всё так же искрился на губах принцессы древнего народа, и воздух был всё так же тяжёл и душен, и Марта была по-прежнему так далеко…

Только он почему-то и в мыслях видел сейчас её улыбку – не такую, как эта, другую.

А статуя, стоявшая за постаментом, не улыбалась. Ян ощутил мучительную неправильность – и одновременно понял: это вовсе не статуя.

Серые, как пепел, волосы слабо шевелились вокруг её плеч, хотя не было ни малейшего ветерка. А в глазах, где-то на дне глухой дикой тоски – отвращение.

То самое, которое он уже видел. Там, у ворот.

Ян сделал шаг назад. Хотелось смотреть на улыбку Лаурейи, но он не мог.

– Кто это?

Старик молчал долго, очень долго. Потом ответил:

– Это её мать.

– Что она делает здесь?

– Спит. С тех самых пор, как уснула её дочь. И весь город вместе с ней.

– Но они ведь… живые. Они так на меня смотрели… и она вот сейчас…

Старик молчал. Ян резко обернулся к нему.

– Смотрели с отвращением! Что это, дьявол побери, значит?!

– Так ты заметил, – сказал старик со странным смешком и привалился плечом к стене. Ян вдруг словно впервые заметил, до чего же он стар. – А я… не заметил. Тогда, сто семнадцать лет назад. Она так улыбалась… я больше ни на что другое не мог смотреть.

– Что будет, когда я разбужу её? Отвечайте!

– Да ничего… особенного, – вымучено обронил старик. – Это очень древний народ, мальчик. Они высших эльфов считают грязью. Люди для них… любые чужаки для них – грязь. Как и тот, кого грязь коснётся. Ведь нельзя коснуться грязи и не запачкаться… а они не умеют это отмывать.

– Так она станет…

– Изгоем, – кивнул он. – Так же, как и ты. До самой… до того дня, когда уснёт ваша дочь. И она… – он бросил на спящую девушку нежный взгляд, потом перевёл его на окаменевшую женщину, и нежности во взгляде стало ещё больше. – Она будет очень сильно любить тебя. Так… как сумеет. Вам будет хорошо вдвоём.