Она спела арию Фрики из «Валькирии». Последовала короткая пауза…

— Браво! Браво! — раздались аплодисменты взволнованных слушателей.

После пения Мария Яковлевна захотела остаться одна. Она прошла в сад. Чокаев тут же последовал за ней.

— Мария, почему вы отвергаете мое предложение?

— Ах, Чокаев, Чокаев! Я ведь не раз уже говорила, что я христианка. А ваш бог — Магомет. Мы не можем даже обвенчаться.

— Это не причина. Скажите мне только одно слово…

Мария перебила:

— Вы помните, как у Бальзака: «Я не мог бы любить женщину, которую актер целует на глазах зрителей. Если бы я полюбил подобную женщину, она должна была бы бросить театр, и я очистил бы ее своей любовью». Так вот, Чокаев, театр я никогда не оставлю.

— Театр! Театр! Я полюбил вас… Понимаете, вас! Причем такую, какая вы есть. Полюбил актрису, которая не собирается уходить со сцены…

Мария молчала.

— Может, вам необходимо подумать?.. Вы можете мне сейчас не отвечать. Я буду ждать вашего письма. Только обещайте, что напишете?

— Пойдемте, Чокаев, в дом, а то нас, наверно, потеряли.

…Чокаев долго еще стоял посреди комнаты с портретом молодой Марии. Из задумчивости его вывел голос бельгийца:

— Мсье, что еще надо выносить?

— Больше ничего, — оглядывая пустые стены, тихо произнес Чокаев, — Этот портрет я возьму сам.

Мустафа еще раз прошелся по комнатам, осмотрел шкафы и запер их на ключ. Потом, убедившись, что ничего важного он не забыл, захлопнул за собой дверь и поспешил к машине.

Миновав предместья Парижа, они попали в поток беженцев. Люди ехали на велосипедах, подводах, груженых домашним скарбом, шли пешком с узлами, сумками и корзинами. Женщины с детьми двигались в общей массе по дороге и обочинам. Время от времени в воздухе появлялись немецкие самолеты. Тогда редкие зенитки открывали суматошную стрельбу. Чокаев с тревогой поглядывал то на толпу, то на небо…