Газета была по нынешним временам совершенно безобидной, а вот по тем временам... Ее можно было бы назвать диссидентской, но тогда это слово еще не успело появиться. Учился я добросовестно, охотно писал рефераты, летом пропадал в экспедициях на раскопках – копали неолит – и это было чертовски интересно. Место на кафедре археологии я себе уже обеспечил, но вот участие в выпуске этой нашей газеты... И было комсомольское собрание факультета, и громил нас университетский парторг, открывая всем глаза на нашу политическую неблагонадежность и вообще... После этого получил я распределение в Богом забытую сельскую школу, отработал, сколько положено, потом женился на бывшей однокурснице, на которой давно хотел жениться, и уехал жить к ее родителям в другой город. Ну а дальше совсем неинтересно. Работа в школе. Развод. Размен квартир. Работа в школе. До сих пор – работа в школе... «Как зубья пилы – чередою бегущие дни: со скрежетом жизнь перережут они» , – так, кажется, сказал кто-то из древних. Правильно сказал... Впереди, в общем-то ничего интересного уже не будет. Да и не хочется ничего. Ни интересного, ни какого-то другого.

Ну а он? Тот, который был мной и не мной. Тот, который сидел рядом на парковой скамейке, похлопывая по колену темными очками, зажатыми в руке.

Двадцать лет назад он охотно писал рефераты, летом копал неолит и пытался сочинять стихи. И проводил вечера в нашей аудитории и, дымя папиросой, стучал на машинке, а Юрка рисовал, а Паша пыхтел над статьей, а Геныч хитро улыбался и выводил фломастером заголовки.

Потом... Потом он прямо сказал Генычу, что тот подлец. Я не сказал – а он сказал. Все знали, что Геныч подлец, но никто не хотел заводиться, парень-то он все-таки был свойский и в конце концов, кому какое дело – что за отношения у Геныча с этой Бобровой... А вот он сказал, прямо в глаза сказал, при Юрке и Паше, и Игоре, а они его не поддержали – нужно было делать газету, срочно делать газету, и не думать ни о чем, кроме газеты – а кто, как не Геныч, умел мастерить заголовки?