...Оранжевый дождь пах медом и веселил глаза. И Жогин хохотал по пустякам, твердя глупое: "Словно облепиховым киселем облили". Хопп тоже ликовал, отзываясь на жогинский хохот. Он дергался, тянул пучок головных рук, тормошил соседей - корректный по форме гриб и кустистую, все время шевелящуюся поросль.

Сколько там было сросшихся жителей, и не разобрать.

После зеленого дождя отсюда не хотелось улетать. Делать тоже ничего не хотелось.

Синий дождь холодил душу и нагонял ворчливое настроение. Живогрибы прекращали бессмысленные разговоры, филартики лежали, свернувшись в клубочки, и прикрывали нос хвостовой широкой кисточкой.

В синий дождь Жогин сидел в ракете и думал холодные думы.

Но интересней всех был фиолетовый дождь. С неба лились густые чернила, замазывая иллюминаторы, и в долине перекатывались какие-то мерцающие клубки. Искрили. Визжали.

После фиолетового дождя наступала долгожданная ясная погода, и тогда каждое утро Жогин уходил далеко от ракеты. На плечо он вешал аппарат и надевал наушники.

Что делалось в тяжелой коробке, Жогин не догадывался, зато понимал смысл болтовни гри, а через микрофон даже говорил с ними.

Они же показывали друг другу на Жогина, хватали его за плечи, поворачивая, рассматривали его.

Прикосновения их были липкими, на одежде оставалась слизь.

Жогин тоже рассматривал их, близко, дотошно. Они делились на два вида, на обычных и на огромных, иногда до трех-четырех метров ростом.

Эти уверенно стояли среди прочих. Под ними не было филартиков, и другие гри им завидовали, говоря, что они - бессмертны.

- Что такое смерть? - спрашивал их Жогин.

- Смерть - это филартик, - отвечали они.

- Когда она приходит?

- Когда захочет. Потому хватай жизнь, ешь жизнь, давись жизнью.

Жогин смотрел в их шевелящиеся рты с удивлением: в разговоре проступал то его басок, то неожиданное хихиканье Надежды или Генкин самодовольный тенор.

- Как вы радуетесь жизни, если торчите на месте? - допытывался Жогин.