Долкида ввела их в пещеру и стала болтать с толстяком о погоде и оливах, пока я прислуживала пифии. Подводя краской глаза госпожи, я слушала разговоры об отжиме масла и о том, как бережлив парень. Дочь не проронила ни слова. Мы вошли, и Долкида, приготовив угли и бросив на них фимиам, удалилась. Толстяк с дочерью преклонили колени. Я взглянула на девочку: золотые, как солнце, волосы и застывшее в страдании лицо… Когда отец начал говорить, она закусила нижнюю губу.

— Эла! Скажи, почтенная пифия, отдать ли мне дочь в жены тому человеку, Элоту?

Пифия наклонилась над углями и долго молчала, хотя я не чувствовала того едва уловимого озноба, которым обычно отзывалось присутствие Владычицы. Наконец длинная белая рука пифии простерлась к вопрошающему.

— Львица добывает оленя, но лев пожирает труп дочиста, и львята скулят от голода, не имея даже крох его трапезы.

Толстяк побледнел.

— Более ничего не видно, — сказала пифия.

Долкида вошла и занялась двумя кувшинами отборного оливкового масла, что принесли гости.

Толстяк посмотрел на дочь, затем перевел взгляд на пифию:

— Верно ли я понимаю? Моя дочь принесет в брак богатство, и все же ей с детьми грозит нужда, а муж будет благоденствовать?

— Ее пути неведомы, — ответила пифия. — Я видела то, что видела: льва, пожирающего добычу, и голодную львицу с детенышами.

Уходя, он клятвенно пообещал, что обручению не быть, и девочка улыбнулась; ее чистый голос звенел в вечернем воздухе, когда они сворачивали к дороге.

Я проводила их взглядом и вернулась в пещеру. Пифия снимала с лица краску.

— С тобой вправду говорила Она?

Пифия взглянула на меня пристально:

— Владычица Мертвых дала нам глаза: чтобы разбираться в обыденных нуждах, достаточно простого зрения. Сама Она обращается к нам лишь в крайней надобности, давая ответ отнюдь не на все вопросы. Девочка не хотела этого брака — она знает парня несколько месяцев и отчего-то его страшится. Замужество было бы нерадостным, и чем раньше отец перестанет о нем думать, тем лучше.